Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

После же посещения купальни и краткого отдыха молодого северянина пригласили снова для беседы уже о деле. Времени, впрочем, на отдых путнику было отведено достаточно. Амиру даже оставили домашнее платье, подобное наряду хозяина дома, чтобы переодеться с дороги, и тот, подумав, все же решил им воспользоваться. Вещи пришлись практически впору – ну, рассудил Амир, сложно ошибиться было бы при столь свободном покрое местного платья. Это уже с тем, что носят тут на выход, было бы чуть сложнее – да и то ненамного, достаточно сместить завязку или пряжку и тем самым подогнать по себе любую вещь.

Беседа в этот раз протекала в иной комнате – видимо, рабочей для тхабатского вельможи. В ней имелся массивный стол для письма и чтения, шкафы и полки, забитые свитками, фолиантами, тетрадями и писчими принадлежностями, и множество светильников по стенам. В отличие от предыдущей – расслабленной и полной велеречивых любезностей – беседы этот разговор был исключительно по существу.

Сперва Амир, по просьбе Кэддира, рассказал, что же у него такого стряслось, что он вынужден был искать поддержки у друзей за морями. Разные тонкости вроде шаманов, взаимоотношений с богами и своего оборотнического дара, впрочем, северянин не стал озвучивать – сути дела оно не меняло, а вот сыграть против вполне могло – ну а как у его собеседника имеются какие предубеждения на этот счет? Но нет, казалось, Амир настораживается совершенно зря.

Вельможа слушал своего гостя внимательно, не перебивая, только время от времени потирая переносицу, словно о чем-то думая. Хозяин, подумалось Амиру, очень похож на охотничьего тхабатского сокола-сахху – стремительностью движений, горделивой посадкой головы, крупным носом с горбинкой и пронзительностью взгляда. Пожалуй, и сквозящей во всем беспощадностью и бесстрастной жестокой точностью наносимых ударов он тоже соответствовал бы этому впечатлению – при чем не важно, ударов разума или же стального клинка.

Кэддир внимательно наблюдал за северянином – тот держался на самом деле, как держатся правители и очень, очень знатные люди. Старый политик прекрасно понимал – наносная грубоватость и прямолинейность людей севера – это только самый поверхностный слой, и лишь глупцы видят только его, почитая северян грубыми варварами. Порода – вот что делает любого человека. Простак, где бы не родился, останется простаком – во что его не наряди. И точно так же привыкший нести на своих плечах ответственность за многие, многие судьбы – а ведь именно это отличает человека высокого рода от простого ковыряльщика земли или, того смешнее, махателя хворостиной на бестолковую овцу – останется таковым, куда не закинет его судьба.

Вот и сейчас – северянин, облаченный в явно незнакомые ему (уж точно примеренные на себя впервые) одежды тхабатского аристократа, держался с непринужденным достоинством. Плавность движений воина, обманчивая расслабленность позы, внимательная настороженность взгляда, скрытая под легким налетом показной лени… «Путник Имарин25, будь свидетелем, а ведь, в самом деле, чем-то напоминает младшего Нари! Даже телосложением похож – такой же крупный, но не заматеревший окончательно и оттого легкий на ногу» – Кэддир, хоть и слушал внимательно, а все же неотступно думал о своем. Вздохнул. Еще раз все взвесил – и решился.

– Послушайте, Та-Амир… или лучше вас называть Имбаром?

– Как вам удобнее, – отозвался молодой северянин равнодушно.

– Хорошо, тогда, если позволите, все же Та-Амир… Мы можем помочь вам – и в то же время, кажется, сильно нуждаемся сами в человеке вроде вас.

– Неожиданное заявление!

– Да, я понимаю. Но я все поясню. Видите ли, не только ваша судьба оказалась столь жестока в эту весну. Недобрые времена и злой сезон выпали – весна собрала скорбную дань не только с вашего края, и оказалась излишне богата на смерти тех, кому стоило бы жить и жить, идти вперед, вести свой народ добрым путем, не давая сбиться и заплутать. Судьба глуха нынче к сильным и талантливым, и меня это безмерно печалит. Я выслушал вас – выслушайте и вы меня, и тогда мы вместе с вами решим – можно ли сразить двух джейранов одною стрелой.

Кэддир дождался легкого кивка, поймал заинтересованный взблеск в непривычно светлых глазах – и начал.

…Весна собрала кровавую дань – будто воспылала завистью к зимним ветрам, что от века стяжают подобную славу. Алькалеш Нари много думал об этом, коротая дни в глухом зиндане, нарочно сооруженном для содержания пленных тхабатских воинов извечными врагами – аскалонцами. Не столь мерзко было оказаться в плену – сколь отвратительно понимать, что потерял весь свой отряд.

Аскалонским воинам удача наоборот, потрафила – как бурно радовались те, узнав, кого им удалось схватить! Не смотря на юный довольно-таки возраст – отпрыск рода Нари только-только разменял второй десяток прожитых солнечных лет, не добравшись даже до отметки в две дюжины – Алькалеш-паша успел стяжать себе славу жестокого, сильного и опасного противника, пардуса северной границы, обращающего врага в трепет лишь одним звуком своего имени. И притом, верно, закованные в сталь противники понимали, что от живого пленника пользы можно получить куда как больше, чем от мертвого. И потому его не казнили – но бросили в темницу.

«Лучше бы убили тогда, в стычке» – порой думал он, полагая, что тогда уж ему не было бы так смертельно стыдно перед собой, перед погибшими товарищами и перед Владыкой Солнечного Дома, Эйтиром Светлым Огнем.

Впрочем, он вспоминал после и о прочих своих товарищах, о наставниках и родных – и гнал прочь столь мрачные мысли, полные самогрызения и терзаний о пустом. На него рассчитывали – те, кто остался в родных землях. Он был нужен своей стране живым – не только северным граничным степям – а стране в целом. Так, во всяком случае, говорил аттэ26 Кэддир, а не было в Тхабате чего-то такого, чего наставник его мог бы не знать. Во всяком случае, молодой воин полагал именно так – и не слишком ошибался.

Его выкупили из плена очень быстро – молодой Нари в самом деле был изрядно ценной фигурой.

Да, пришлось отдать взамен другого пленника, и в придачу еще изрядное количество золота – но, пожалуй, вопрос «выкупать или нет» не стоял вообще.

«Не вздумай дуться, Калеш-паша», – сказал, забрав его, Кэддир Хамэени, наставник самого юноши и близкий друг семьи Нари. – «У тебя сейчас задача поважнее, чем сокрушаться о промахах, предаваясь смакованию собственной никчемности, как тебе это наверняка сейчас хочется – а что хочется, по глазам вижу, к тому же, слишком хорошо помню себя в твоем возрасте. Впереди большое дело, и выполнить его, сидя в аскалонской тюрьме, тебе не удастся».

Дело же, действительно, было, и очень важное. Кэддир Хамэени был уже совсем не молод, и, после длительных раздумий, счел более полезным для собственной страны уйти в тень от больших политических свершений. Кэддир-паша многие годы занимал пост главы военного посольства при дворе Тхабата, и был ценим эмиром (Да осияет путь его Светлый Огонь!) чрезвычайно за острый ум и крепкую хватку – но при том нажил немало врагов. И, пока те самые недруги и противники не сочли, что старый дракон Хамэени уже настолько ослаб, что его можно сбросить с занятых им вершин – пришло время найти на свое место другого сторожевого дракона. Молодого, сильного и опасного. Сын близких друзей из рода Нари подходил на эту роль более прочих. Юноша был отличным воином – еще бы, из семей рода Степных Стражей не выходило средних по умениям фехтовальщиков. Только – прекрасные и превосходные. Это знал весь Тхабат. Да и весь континент, пожалуй – не зря же аскалонцы запросили не много ни мало, а обмен на пленного авар-бару27, полагая обмен равносильным.

Но не это главное – воинские подвиги были, скорее, в случае юного Нари, приятным дополнением. Самое главное, чем тот привлек внимание Кэддира – острый, цепкий ум, изрядная проницательность, решительность, смелость суждений. Ну и к тому же, увлечение наукой войны не ущемляло прочих интересов парня. Тот стяжал славу страстного любителя изучения иностранных языков – и знал их столько, что сосчитать с ходу вряд ли бы удалось даже его ближайшим друзьям. Слыл, помимо прочего, смелым, азартным и ловким игроком в «Поход Короля» и множество иных игр, требующих напряжения ума.

Разве что был, в самом деле, несколько излишне увлекающимся во всяком занятии – и оттого не особенно